Десять заповедей Моисея. Другие Религии Десять заповедей Моисея

Бхагаван, что Вы думаете о десяти заповедях Моисея? Рубать ли у Вас какие-нибудь заповеди для нас?
Моисей – один-одинешенек из самых харизматических лидеров, известных миру, однако он не благочестивый человек.
Он законодатель. Однако быть законодателем – это одно, а быть религиозным человеком – окончательно другое. Он решает, что недурственно, что неудовлетворительно для его людей.
Однако изволь и пара – это не вечные понятия. В один-одинешенек момент что-то идет, в следующий момент это не неплохо. Что-то недурно в одном контексте, а в другом контексте это может стать своей прямолинейный противоположностью.
Законы мертвы. Один вы определили их, они стали фикси­рованными. Они не изменяются сообща с контекстом, с ситу­ацией, со временем. Они не могут меняться, они – не живые существа.
Моисей выводил своих людей из рабства, давал им вели­кую надежду на будущее, воодушевлял их, однако не мог сделать их религиозными. И настолько чисто он не мог сделать их религиозными, он был вынужден заменить религию законами. Законы – плохая замена сознательности. Однако когда сознательности нету, ничего не остается, словно пускать законы и вытекать законам.
Отчего Моисей не смог сделать своих людей религиозны­ми? Он сам не был религиозным человеком. Его встреча с Богом – не что иное, что галлюцинация. Господь не существует, отчего те, кто повстречались с Богом, повстречались со своим воображением. Кочевать по горячей, обжигающей дикой пустыне годами; недоедать, чувствовать жажду; народ умира­ют, умирают их надежды… будто, нету конца этому поиску земли обетованной.
Он взошел на гору пораздумать, поразмышлять, помолиться Богу. Он был, следует быть, в безнадежной ситуации. Народ спрашивали – и не было ответа, они спрашивали: «Где обещанная земля? Похоже, что у тебя дудки и понятия, где она. Ты оторвал нас от корней. Известно, мы были рабами, однако, по крайней мере, мы жили. Ныне мы умираем».
Народ выбирают рабство по той немудрящий причине, что если альтернативой является конец, то лучше быть рабом. По крайней мере, можно здравствовать, и снедать вероятность когда-либо освободиться от рабства. Однако когда вы мертвы, вероятность исчезает. Этак что ничего плохого нету в том, дабы выбирать рабство, когда альтернативой является конец.
Моисей вывел своих людей из рабства, дал им самые разные мечты, и эти мечты помаленьку начали превращаться в пыль пустыни. Проходили дни, проходили месяцы, прохо­дили годы, и люд умирали эдак, что этого еще никто не видел. Сорок лет он скитался по пустыням Ближнего Востока. За сорок лет из каждых четырех человек трое умерли. Не стало трех четвертей первоначального народа; и те, кто еще остава­лись, не могли произнести, что они живы. Эти сорок лет были таким страданием, что было бы намного лучше, если бы они умерли. Они были, что скелеты.
Естественно, Моисей испытывает огромную муку, вели­кую боль. Он не думал, что случится такое. Он не обманывал своих людей; он был искренним с ними, его намерения были добрыми. Не было другого пути вывести этих людей из египетского рабства, если не дать им великой надежды.
Однако такое случалось со всеми великими лидерами. Когда они добиваются успеха, дальше наступает момент их неудачи.
Такое случилось в Индии. Махатма Ганди вел страну сорок лет и заставил людей поверить в свои слова: «Когда наступит самостоятельность, все ваши проблемы будут решены. Не будет нищеты, не будет страданий, не будет мятежей, не будет насилия. Эти индо-мусульманские мятежи, в которых тысячи людей погибают, сжигаются живьем, порождены бри­танским правлением». Легко все свалить на британское правление. Вы страдаете, потому что вы в рабстве. Вы бедны, потому что вас эксплуатируют. Вы не можете проживать респекта­бельной жизнью, потому что вы под каблуком Британской Империи. Публика поверили ему, точно эдак же, словно евреи поверили Моисею. Они последовали за ним. Самостоятельность наступила… и это был великий момент неудачи для Махатмы Ганди, поскольку не столько просто-напросто ликвидировать все свои проблемы, лишь освободившись от британского правления.
Вашим проблемам миллионы лет. Британцы же были в Индии токмо триста. До этого вы были бедны, голодны, необразованны. В действительности Британская Империя де­лала все для поднятия стандарта жизни в Индии. Она внедрила самые разные технологии, науки. Она ввела медицину, шко­лы, однако никто не думает об этом. Кто будет благодарить человека, поработившего вас? Они – основание всех мятежей, всех убийств, всех кровопролитий.
Пеэтому люд ждали: «Когда уйдут британцы, мы впер­вые заживет что публика: не будет бедности, век будет устлана розами. Однако житье-бытье не исключительно не осталась этакий же, она стала хуже, поскольку британские правители знали, будто править. За триста лет они создали систему контроля, систему сохранения дисциплины. Ныне совместно с ними все это исчезло. А публика, пришедшие к власти, не имели понятия о том, что такое воля. Что мастерить с властью? Чисто употреблять ею? И неожиданно возник потрясающий взрыв насилия, которого до этого не знала Индия, может быть, не знала и ни одна другая сторона.
[newpage]
Ганди был сполна сокрушен. Вот британцы ушли, а насилия в миллион один больше, ведь у британцев была определенная дисциплина, воля, и они справлялись со страной триста лет. Сейчас не было никого; всякий был свободен сооружать то, что хотел. Тысячи людей были убиты, сожжены; сжигались поезда, останавливались и прямо под­жигались, и никому не разрешалось слезать из поезда. Поджигались дома. Вся край была в хаосе. В Пакистане убивали индусов. В Индии убивали мусульман. И лидеры не знали, что работать. Сам Ганди сказал: «Ныне никто не слушает меня». А он был абсолютным лидером людей на протяжении сорока лет. Его голос был голосом страны. И сейчас он говорит: «Никто не слушает меня. Я стал фальшивой монетой, бесполезным человеком».
До обретения Индией независимости он говорил, случалось, что хотел бы проскрипеть сто двадцать лет, поскольку после наступления независимости будет настоящая бытье; а сейчас – что за житье? Однако когда местность стала независимой, она вся запылала в огне, повсюду были сила, разрушение, даже его сторонники, самые надежные сторонники, больше не слушали его. Впервой он сказал: «Ныне я не хочу проживать до ста двадцати лет». Может быть, когда Натхурам Годзе выстрелил в него, он почувствовал освобождение, поскольку нес каторжный груз. Он не мог показать людям своего лица; у него не было ответа.
Такая же проблема встала и перед Моисеем. Он пошел в горы всего потому, что хотел ретироваться от толпы, ведь они всегда мучили его, спрашивали его: «Где обещанная земля? Мы не видим никакой земли обетованной. Проходят дни, мы не встречаем никакого оазиса. Народ умирают от жажды, и если нам встречается оазис, то нимало непросто найти пищу». Ведь они все были бедными людьми, у них не было денег, они были рабами. Им нечем было платить, все, что они несли с собой… столь, какая-то мелюзга. Стоит запомнить караван Моисея. Что несли с собой публика? Некто вел своего осла, некто тащил повозку, некто нес пару глиняных горш­ков, немножко одежды… Не было ничего ценного. У них ничего не было. И по пути они продавали все, что несли с собой, – всю эту мелюзга они продавали за хлеб.
Моисей испытывал, надлежит быть, ужасную боль. Никто не подумал об этом. Я сроду не встречал ни одной еврейской книги, в которой бы содержалось размышление о ситуации Моисея. Он отправился в горы не для того, дабы медитировать, – это великая роскошь; Моисей не мог себе ее позволить, то было не момент для медитации, – он отправился, дабы просто-напросто улизнуть от этой толпы, посидеть маленько и продумать план. Что-то нужно было мастерить, иначе бы он нес ответствен­ность за конец целой нации. И он ведь обещал им…
Помните вечно, вот этак работает людской интеллект: когда вы начинаете сулиться, вы забываете, что лопать предел; не необходимо раздувать. Разум весьма легко начинает раздувать. Он наслаждается преувеличением. Он преувеличивает двумя пу­тями. Итого лишь небольшая боль, а он создает кругом нее такую суматоху. Итого лишь небольшое страдание, а он становится величайшим страдальцем мира. Итого лишь не­большое блаженство, а вы уже на вершине целого мира, чисто будто никто прочий не знает, что такое наслаждение. Вы влюбляетесь в женщину и думаете: «Экий любви отроду не было и вовеки не будет. Наша амуры уникальна». Эдак случается повсюду, и любой думает: «Наша страстишка уникаль­на».
Рассудок все преувеличивает, усиливает – он усилитель, и вы верите ему.
У людей Моисея были настоящие проблемы. И тут не было преувеличения. Уже невозможно было утешать их даль­ше: «Подождите еще чуть, мы приближаемся, приближа­емся». Казалось же, что они удаляются, удаляются. Не было заметно ни единого признака того, что они приближались. В этом состоянии муки, в обжигающе горячей пустыне, на горесть, – а на скорбь еще жарче, поскольку на горах в пустыне не растут деревья, не растет зелень, — там, на горечь, у него возникает галлюцинация. При таком состоянии ума у любого возникнет галлюцинация.
Он начинает говорить с Богом. Его людской рассудок не находит ответа. Это состояние галлюцинации: он видит видение с открытыми глазами. И он верит, что Создатель дает ему рекомендация, десять заповедей: «Вот эти десять правил. Иди к своим людям и дай им эти десять заповедей. Если они будут вытекать этим десяти заповедям, все будет здорово». Его галлюцинация – это не религиозное переживание. Прежде итого, дудки Бога. Даже если уминать, то он не говорит на древнееврейском. Чисто это вы подумали, что Творец – еврей? Если Творец рубать и он узнает, что вы называете его евреем, словно вы думаете, будет он счастлив? Однако Бога нету вообще, эдак что нету и этой проблемы.
[newpage]
Галлюцинации возникают не лишь у Моисея; другие религиозные лидеры – вестимо, эдак называемые религиозные лидеры – испытывали то же самое. Он приходит и с великой уверенностью говорит своим людям: «Господь дал нам десять заповедей. Вы найдете землю обетованную всего в том случае, если вы живете верно, исполняя волю Бога. Однако попервоначалу вы должны стать достойными этого».
Вот хорошая стратегия. Эти бедные люд и не могут стать достойными исполнения этих десяти заповедей, и не могут узнать еще: «Где же обетованная земля?» Я не думаю, что он был политиком, однако кто знает, это хорошая политическая стратегия – дать людям определенную идею: «Исполняйте; а если не исполните, тогда вся ответственность ляжет на вас, меня вы не сможете винить. Я заране предупредил вас, что эти десять заповедей необходимо исполнить».
А эти десять заповедей не могут быть исполнены ни одним нормальным человеческим существом.
Сама их структура такова, что, словно вы сами убедитесь, она идет против ваших естественных инстинктов, вашей биологии, вашей психологии, вашей физиологии. И скорее итого, чем винить лидера, вы начнете сами чувствовать эмоция вины, ведь это из-за вас обетованная земля оказыва­ется недостижимой.
Я не думаю, что Моисей вообще был религиозным чело­веком. Он великий революционер и, понятно, обаятельный лидер, человек не среднего калибра, царственный. Не просто-напросто хранить людей в скитаниях по пустыне на протяжении сорока лет и при этом поддерживать в них живую надежду. Это была великая стратегия, сознательная или бессознательная. Мне будто, что она была бессознательной. Ему точно казалось, что с ним разговаривал Создатель, что он видел Бога, что эти десять заповедей от него. И, дав эти десять заповедей евреям, он еще доказал, что евреи – избранный Богом народ.
Вы спрашиваете меня, наворачивать ли у меня какие-нибудь заповеди для вас?
Прежде итого, для меня само слово заповедь (по-англий­ски «заповедь» – commandment) безобразно. Оно недурно для командира в армии. Само слово означает, что вы должны подчиняться. Не подобает возникать вопросов, заповедь не подлежит сомнению. И заповедь идет от Бога – вы должны исполнять ее. И заповедь от Бога дает Моисею воля хранить этих людей в спокойствии, в дисциплине, под его правлением.
Я не командир, и я не хочу, чтоб кто был под моей властью.
Я не представляю никакого Бога, каким бы он ни был, иудейским, индусским, мусульманским, христианским. Я не являюсь ничьим представителем.
Я представляю прямо себя. И престиж, кой у меня уничтожать, мой собственный.
Я могу авторитетно проронить вам, каково мое переживание, однако я не могу быть авторитарным с вами. Заметьте разницу: все, что я говорю, я говорю от авторитета моего собственного переживания. Однако с вами я не авторитарен.
Если я говорю: «Верьте мне, – тогда я становлюсь авторитарным с вами. Не сомневайтесь во мне… Если верите, то эдем – ваш. Если сомневаетесь, попадете в тартар».
Я не обещаю вам никаких небес. Я не пугаю вас никаким адом.
Конечно, мои слова несут присущий им вес, однако они не авторитарны. Они не порабощают вас.
Отчего, понятно, я не могу пускать вам никаких запове­дей. Это оскорбляло бы вас, это унижало бы вас. Это отняло бы у вас вашу целостность, вашу свободу, вашу ответственность. Дудки, я не могу содеять такого преступного деяния.
Я могу попросить вас, я могу пригласить вас поделить со мной мое переживание. Я могу стать для вас гостеприимным хозяином, а вы будете моими гостями. Это приглашение, приветствие, – однако не заповедь.
Какие просьбы я могу обратить к вам? Это будет выгля­подевать каплю странно, поскольку Моисей, Иисус, Мухаммед, Кришна, Махавира, Будда – никто не обращался к вам с просьбами. У них для вас были исключительно приказы: «Следуй или попадешь в пекло». Они не дают вам даже шанса пораздумать. Они сокращают само ваше существование, само ваше существо, сводят его до состояния объекта. Они сокращают вас до номера расчета в армии. Они не уважают вашу индивидуальность. Почему я вижу что-то нерелигиозное во всех этих людях. Они особенные; он особливый потому, что видел Бога своими собственными глазами… Точно же вы можете быть равны ему? По какому праву вы задаете ему вопросы? Он видел самого Бога, разговаривал с ним. Он принес вам послание; он послан­ник.
[newpage]
Он – единый созданный сын. Что вы с этим можете сделать? Вы не можете быть равными Иисусу. Все, что вы можете, – это вытекать, имитировать, быть в психологичес­ком рабстве, которое опаснее любого другого рабства.
Экономическое рабство – ничто по сравнению с рабством психологическим.
Я вспоминаю Диогена. Я люблю этого парня, Диогена, по той немудрящий причине, что он не заявляет никакого авторитета от лица Бога. Он не дает никаких приказов, заповедей, наставлений другим. Он жил голым – не по какой-либо религиозной причине, не для того, чтоб влететь на небеса; он решительно не беспокоился о небесах и аде. Он жил обнаженным, потому что говорил: «Я таким родился. Таким меня захотела натура. Отчего я должен быть другим? Я собираюсь быть просто-напросто естественным».
Раз случилось таково, что он пошел на реку. Он в то пора носил с собой чашу для подаяний, в которую складывал пищу или наливал воду. Он бежал к реке – ему хотелось заливать, – а рядком с ним бежала пес, которая добралась до реки ранее и начатки прикладываться. Диоген сказал: «Великолепно. Эта псина гораздо более независима, чем я». Он выбросил свою чашу в реку и сказал собаке: «Преподаватель, ты впрямь показал мне способ. Я носил с собой этот груз впустую».
Несколько воров схватили его: в те времена людей хвата­ли и продавали в рабство, а он выглядел для этого вполне заманчиво. Он был чертовски здоровым человеком и имел, опреде­ленно, выразительную облик. Воры были уверены, что получат за него большие копейка, если смогут вычесть его. Их было трое, а он – одинехонек, однако они не были уверены, что даже втроем смогут преодолеть его. Он мог бы убить всех троих. Они пошли за ним, колеблясь, попытаться ли им выполнить свою идею или отказаться, от нее, поскольку Диоген выглядел опасным. И кто знает, может быть, он был сумасшедшим, ведь он ходит голым и таково радуется, а радоваться-то ему нечему.
Диоген услышал, о чем они думают и говорят, и сказал:
«Не беспокойтесь. Вы хотите стянуть меня? Вы хотите сбыть меня на рынке?»
Они были потрясены. Они сказали: «Вот проблема. Если мы скажем ага, он бросится на нас».
Однако Диоген ответил: «Не бойтесь. Я сам собираюсь на торжище. Вы можете пойти со мной и можете сбыть меня. Я знаю токмо одно: никто не может сделать меня рабом. Настолько что вы получите монета и будете счастливы. А я знаю точно, что никто не может сделать меня рабом. Таково зачем мне волновать­ся? Пойдем со мной».
Они не смогли даже молвить: «Мы не хотим переться с тобой», – поскольку этот человек выглядел этак странно, он мог понудить их силом шагать совместно с собой. Оттого они сказали: «Мирово, если ты столько говоришь, мы пойдем». Он пошел спереди, а они за ним, и он выглядел, словно император, а они – ровно рабы.
Когда они добрались до рынка, где торговали рабами, он поднялся на платформу, куда обыкновенно ставили рабов, дабы народ могли рассмотреть их со всех сторон, измерить, взвесить, заглянуть в зубы, – точно эдак же, что покупают конь или быка, – они щупали мускулы, большой невольник или маломощный, молодой или ветхий. Однако эти три вора не могли молвить Диогену: «Прошу, поднимись на платформу». Он сам забрался на нее, и то, что он сказал с платформы, стоит запомнить. Он сказал: «Послушайте!» – этак громко, что весь торг смолк, видя голого человека и такого здорового, такого прекрасного, такого пропорционального. Они вовек не ви­дели такого раба.
На всем рынке установилась полная безмолвие, все люд собрались там, и Диоген сказал: «Впервой продается хозяин. Любой невольник из вас может взять хозяина. Однако помните, вы покупаете хозяина». Те три вора спрятались в толпе, посколь­ку подумали, что ватага может разгневаться, их могут схва­тить; «Это вы привели сюда этого человека».
Однако одному богачу эта идея здорово понравилась. Человек говорит: «Продается хозяин; любой невольник может закупить его». Богатый спросил: «Кому ты принадлежишь?»
Диоген сказал: «Я, естественно, принадлежу себе, однако я обещал этим трем ворам, оттого деньжата пойдут им. Они прячутся где-то тут. Они шли за мной. Я, на самом деле, заставил их очувствоваться сюда – на полпути они пытались сбежать, разумеется и сейчас они пытаются затеряться в толпе. Их трое. Вам нужно будет отдать капиталы этим людям. А я пойду с вами. В том, что касается принадлежности, то я принадлежу себе, и никто иной не может владеть мною».
Богатей сказал: «Мне это подходит. Я не возьму тебя словно раба. Я приму тебя точно хозяина. Хватает твоего пребыва­ния в моем доме, твоего присутствия». Ворам заплатили. Диоген вступил на колесницу богача, и тот вел себя в точности эдак, словно если бы он был рабом, а Диоген – хозяином.
[newpage]
Этот эпизод описывает определенное явление: если вы по-настоящему независимы психологически, то никто не может сделать вас рабом. Ага, вас могут убить, однако никто не сможет сделать вас рабом.
И все эти люд, отдававшие заповеди, наставления, показывавшие, ровно существовать, будто лопать, ровно обряжаться, что сооружать, чего не сооружать, – все эти люд этак или иначе стараются сделать вас психологическими рабами. Я не могу кликать таких людей религиозными.
Для меня верования начинается с психологической свобо­ды.
Я не могу отдавать никаких заповедей, однако я могу адресоваться к вам с некоторыми просьбами. До сих пор никто не делал этого, оттого это может показаться крошечку не от мира сего, однако что я могу поделать? Я могу адресоваться к вам с некоторыми приглашениями.
Моя первая заклинание, или приглашение, такова: не позво­ляйте умирать своему сомнению.
Это самое драгоценное, что у вас кушать, поскольку когда сомнение поможет вам отворить истину.
Все эти народ говорят: «Верь!» Их первое усилие направ­лено на то, чтоб разбить ваше сомнение. Начните с веры, поскольку если вы не начинаете с веры, то на каждом шагу у вас будут возникать вопросы.
Посему я хотел бы, чтоб моей первой просьбой к вам было: сомневайтесь, поколь не откроете. Не верьте до тех пор, покуда не узнаете сами.
Один вы верите, вы ввек не сможете пронюхать сами. Верование – это отрава, самый опасный отрава; ведь оно убивает ваше сомнение. Оно убивает ваши вопросы. Оно отнимает у вас ваш самый аккуратный инструмент.
Все, что достигла наука за триста лет, все это – благодаря сомнению. А за десять тысяч лет вера не достигла ничего – из-за веры.
Вы можете зреть, всякий, у кого усиживать зенки, может лицезреть, сколь многого достигла наука, несмотря на все препят­ствия со стороны религиозных людей. В чем была основная могущество науки? В сомнении.
Сомневайтесь, все час сомневайтесь, доколе не дойдете до точки, где больше не сможете колебаться. А вы не сможете больше колебаться лишь в том случае, если узнаете что-то сами. Тогда не будет вопроса о сомнении, не будет способа для сомнения. Такова моя первая мольба.
Моя вторая заклинание: отродясь не имитируйте.
Рассудок – это имитатор, ведь имитация – это этак просто-напросто. Быть кем-то крайне нелегко. Стать кем-то больно легко: все, что для этого нужно, — это быть лицемером, что не представляет собой большущий проблемы. Глубоко внутри вы остаетесь теми же самыми, однако на поверхности – вы все момент раскрашиваете себя соответственно какому-то образу.
Христианин старается стать похожим на Христа – это и означает слово «христианин». Вы хотели бы уподобиться Христу. Вы на пути к нему, может быть, еще вдалеке, однако все же движетесь помаленьку. Христианин означает человека, кото­рый старается помаленьку стать Христом, магометанин (по-английски «магометанин» – Mohammedan) означает человека, какой старается стать Мухаммедом. Однако, к сожалению, это невозможно; этого дудки в самой природе вещей. Вселенная создает исключительно уникальные существа. У нее нету понятия о копиях, дубликатах, ксероксах; существование не имеет поня­тия об этом – единственно оригиналы.
И каждая индивидуальность столь уникальна и оригинальна, что норовить стать Христом – значит совершать самоубийство. Норовить стать Буддой значит совершать само­смертоубийство.
Посему вторая мольба такая: не имитируйте. Если хотите знать, кто вы, изволь, избегайте имитации, ими­тация – способ избежать познания себя.
Мне вечно нравилось одно высказывание Фридриха Ницше, и я, будто и сейчас, во многих случаях находил его загадочно верным. Ницше говорит: «Первоначальный и завершающий христианин умер две тысячи лет назад, на кресте». Первоначальный и завершающий… Все остальные прямо косные, неумелые народ. Они всеми способами стараются быть христианами, а это окончательно невозможно. Существование и его законы не позволяют этого.
Вы не можете изменить законы вселенной.
Вы можете лишь быть собой и ничем другим.
И это прекрасно – быть собой.
Все оригинальное имеет красоту, свежесть, благовоние, жи­вость. Все имитируемое мертво, тупо, фальшиво, искусствен­однако.
Вы можете притворяться, однако кого вы обманываете? Кроме себя вы не обманываете никого. И какой резон обманывать? Что вы выиграете от этого?
[newpage]
Те же религиозные народ, Моисей, Махавира, Будда, те же религиозные люд говорили вам, что если вы будете имитиро­вать в точности этак, словно предписано ими, то вы достигнете великого наслаждения на небесах, в раю. Все они как-то усиливали вашу алчность, вожделение. Они говорят об отсут­ствии желаний, – однако ради чего? Видите ли вы противоречие, присущее всем религиям? Они говорят: «Отбросьте желания, таково вы достигнете рая». А что это такое, не желать? Это величайшее жажда. И какие другие желания вы отбрасыва­ете ради этого? Трепать красивые одежды – отбросить. Располагать распрекрасный дом – отбросить. Лопать хорошую еду — отбросить. Все это желания. Все это мелочи, а что вы получите взамен? Цельный эдем.
Эти люд не учат вас отсутствию желаний. Визави, они дают вам, ровно объект сделки, великое вожделение — вам нужно лишь отбросить ваши маленькие глупые желания. И из-за этого великого желания вы готовы имитировать, ведь это один-единственный способ исполнить его. Вы готовы имитировать. Тысячи людей живут, даже сейчас, по наставлениям Будды. Может быть, они хороши для Гаутамы Будды, он, надлежит быть, радуется им; я не спорю. Однако сам он никого не имитиро­вал, этого вы абсолютно не видите. Старался ли Иисус имитиро­вать кого-либо? Если у вас лопать чуть-чуть разума, вовсе чуть разума, этого хватит. Не нужно быть гением, чтоб разгадать этот немудрящий факт. Кого имитировал Христос? Кого имитировал Будда? Кого имитировал Лао-цзы? Никого. Вот зачем они расцвели. А вы имитируете.
Первое, что нужно расчухать, это то, что отсутствие имита­ции – один-одинешенек из фундаментов религиозной жизни.
Не будьте ни христианином, ни мусульманином, ни индусом – тогда вы сможете распахнуть, кто вы рубать. До этого открытия вы уже покрыли себя всеми видами ярлыков и затем все эпоха читаете эти ярлыки и думаете, что это вы: вы магометанин, вы христианин. Эти ярлыки наклеены на вас вами самими или вашими родителями, вашими доброжелате­лями. Они все ваши враги. Всякий, кто пытается извлечь вас из вашего бытия, – ваш неприятель.
Это мое дефиниция: всякий, кто помогает вам остаться, – какова бы ни была стоимость, каковы бы ни были последствия, – решительно оставаться самими собой, тот ваш приятель.
Я – не мессия, и я – не пророк. Я всего корешок, а товарищ не может сделать то, что вы просите. Какие заповеди я могу дать вам? Нету, никаких. Я не могу проговорить вам, что сооружать и чего не работать. Я могу всего-навсего вбить вам, что или вы можете быть собой, или вы пытаетесь притворяться кем-то другим. Пробовать и притворяться проще, поскольку эдак вы и действу­ете.
Точно вы думаете, здорово ли в фильме лорда Аттенборо Ганди играет человек, представляющий Ганди? Он играет жутко добро; он выглядит крайне похожим на Ганди. Аттен­боро вынужден был объездить весь мир, чтоб найти человека, похожего на Ганди. Это было дьявольски тяжко, а этот человек прямо-таки зашел в офис, – и Аттенборо сказал: «Будто? А я искал повсюду». То был попросту неимущий лицедей из одного маленького театра. Он похож на Ганди, носит одежды, словно у Ганди, ходит, чисто Ганди, говорит, ровно Ганди, что же еще нужно? Однако вы что думаете, он стал Ганди? Когда он действовал даже лучше Ганди, ведь Ганди все делал впервинку, а он во другой один. У него была возможность отбросить все ошибки и погрешности. Он мог исправиться. Случилось этак…
Друзья Чарли Чаплина на его пятидесятилетие устроили особые приготовления для празднования. По всей Англии были приглашены люд выступать роль Чарли Чаплина. Их выбирали по деревням. Позже были состязания следующего уровня, по округам, позднее следующие состязания, уровнем еще выше. И наконец финальное состязание состоялось в Лондоне. Чарли Чаплин был шутником, он сказал: «Подходя­щее эпоха, дабы разыграть шутку». Потому он с задней двери вступил в состязание. Однако шутка обернулась против него – он стал вторым! Некто иной стал первым. Судьи не узнали, что Чарли Чаплин играл сам себя; то, что он оказался вторым, стало известно позже. Некто прочий преуспел больше в том, чтоб быть Чарли Чаплином.
Оттого возможно, что христианин пройдет капельку дальше Христа, буддист пройдет чуть-чуть дальше Будды. Однако это все игра, вы лишь этак действуете; это не ваше существо. Держите дистанцию между существом и деланием. Вы без проблем можете сооружать что-то против своего существа. Сущес­тво сильно терпеливо, чрезвычайно спокойно и тихонько; оно не тревожит вас. Если вы хотите исполнять чью-то роль, оно позволит вам.
[newpage]
Этот человек, оказавшийся лучше Чарли Чаплина, все же знает, что он не Чарли Чаплин. Его бытие – это его бытие; он попросту играл. И когда он узнал, что обошел самого Чарли Чаплина в том, дабы быть Чарли Чаплином, он не мог поверить этому. Он извинился перед Чарли Чаплиным: «Про­стите меня, у меня не было и понятия о том, что вы были в этом состязании».
Чарли Чаплин сказал: «Я думал разыграть шутку, однако сам стал посмешищем. Однако вы открыли великую истину, что игра и бытие – две разные вещи».
Однако в обычной жизни вы не играете роль христианина, вы начинаете мнить, что вы христианин. Медлительно, медлительно, медлительно, обусловленные обществом, родителями, образова­нием, вы становитесь христианином. Вы сполна забываете, что не родились христианином. И вы сполна забыли, в чем ваш потенциал. Вы двигались долой от направления, в кото­ром мог возлежать ваш потенциал. Вы ушли жутко далече, вам нужно вернуться назад.
Когда я говорю это людям, это ранит. Однако я не могу работать иначе. Вы прошли многие мили в бытии христианином; вам нужно возвращаться многие мили назад, и это будет трудной задачей. И если вы не вернетесь в ту точку, от которой вы отклонились, вы не сможете вовек отворить себя, а это все, что следует быть открыто.
Моя третья мольба такова: остерегайтесь сведения. Стать знающим настолько немного стоит. Повсюду можно найти священные книги, повсеместно усиживать библиотеки, университеты; таково легко стать знающим. А один вы стали знающими, вы стали сильно уязвимыми, поскольку ныне эго хочет веровать, что это – ваше знание, и не попросту знание, однако и сама ваша мудрость. Эго хочет выдать знание за свою собственную мудрость. И вы начинаете веровать, будто истинно знаете.
Вы не знаете ничего. Вы знаете всего книги и то, что в них написано. Поди, и книги эти написаны такими же людьми, ровно вы. Девяносто девять процентов книг написаны другими читателями. На самом деле, если вы прочли десять книг, ваш интеллект так переполняется всяким хламом, что вам охота вылить все это в одиннадцатую. Что еще вы с ним будете мастерить? Вам же нужно будет разгрузить себя.
Число книг продолжает произрастать. Всякий год на каждом языке выпускается тысячи и тысячи книг. Опасность отродясь не была эдак велика, будто ныне, поскольку вовек прежде знание не было столь легко доступно вам – чрез все виды средств массовой информации. Нынче снедать не токмо книжка; вы можете получать сведения из газеты, из журнала, по радио, по телеви­дению, и все эти источники становятся все более и более доступными. Опасность становится еще сильнее.
Я был профессором в двух университетах и наблюдал сотни профессоров. Это самое снобистское племя в мире. Профессор думает о себе, что является представителем прочий породы, – ведь он знает. И что же он знает? Лишь слова, а слова – это не переживание. Вы можете все момент повторять слово увлечение, увлечение, влюбленность, миллионы один; однако это не даст вам вкуса любви. Если вы прочтете книги о любви, а о любви тысячи книг, романов, поэм, рассказов, исследований, диссертаций, то узнаете о любви настолько видимо-невидимо, что забудете, что сами-то вовеки не любили, что не знаете, что жрать вся эта слабость, – однако вы знаете все о любви, знаете все, что написано в книгах.
Отчего третье: стеречься сведения, быть бдительным к тому, дабы в любой момент вы могли отодвинуть свое знание в сторону, чтоб оно не закрывало вам видения. Его не надлежит быть между вами и реальностью. Вы должны шагать в реальность предельно обнаженными. Однако если между вами и реальностью таково бессчетно книг, тогда все, что вы видите, – не реальность. Реальность, доколе она достигнет вас, будет разрушена вашими книгами, она уже не будет обладать ничего общего с реальностью.
Четвертое… Я не буду толковать «молитесь», поскольку нету Бога, которому молиться. Я не могу болтать, ровно это делают все религии, что молитва сделает вас религиозными. Она даст вам ложную религиозность, почему в моей религии слово молитва всецело отброшено. Бога нету, оттого болтать с пустым небом – предельная глупость. Уминать опас­ность в том, что вы начнете слышать голоса с неба и выйдете за пределы нормы. Тогда вы станете ненормальными. Тогда вы будете больше не в состоянии что-либо мастерить, вам нужно будет психиатрическое лечение.
Почему, поколе этого не случилось – доколь Творец не ответил вам, – прошу, не просите. Ведь это в вашей власти — не стрелять, не молиться. Создатель не может принудить вас молиться и канючить. Если вы молитесь, просите, настаиваете, он может расплатиться — вот в чем опасность. И один вы услышали ответ, тогда вы не будете внимать никого. Тогда вас нужно приневолить миновать психиатрическое лечение, иначе вы станете душевно­больными.
[newpage]
Мое слово, заменяющее слово «молитва», – «интрижка». Забудьте слово «молитва», замените его любовью.
Шашни не к какому-то невидимому Богу. Пассия к видимому – к человеческим существам, животным, деревьям, океанам, горам. Расправьте крылья любви этак широко, ровно токмо можете.
И помните, любви не нужна система веры. Любит даже неверующий. Любит даже коммунист. Любит даже материалист.
Шуры-муры – это нечто, присущее вам, а не нечто, навязанное извне. Невозможно проговорить, что может уважать исключительно христианин или исключительно индус, — это ваш людской потенциал. И я хотел бы, дабы вы полагались скорее на собственный людской потенциал, чем на ложную обусловленность христианства, иудаизма, индуизма… Не несите их с собой, однако несите с собой симпатия, это капелька вашего бытия – влюбленность без всякого запрета, без всякого табу.
Все эти религии наложили на интрига табу. Можно раскумекать их стратегию. Стратегия такова, что если шуры-муры находится под запретом, то ваша энергия любви начинает передвигаться к молитве. Это просто-напросто: вы блокируете линия любви, она находит, прочий колея. Вы заблокировали ей колея к реальности, она постарается достигнуть нереального. Вы заблокировали челове­ческие возможности, она испытает что-нибудь воображаемое, какую-нибудь галлюцинацию.
Все религии против любви, потому что это опасно: если человек входит в симпатия, он может перестать мнить о церкви, храме, мечети, священнике. Отчего он должен полагать? Он может абсолютно не мерекать о молитве, ведь он знает что-то более существенное, что-то, дающее большую пищу. Он знает что-то более основательное, зачем ему обращаться к мечтам?
Лишь подумайте о следующем: попоститесь одинехонек день и на следующее утро вспомните, о чем вы мечтали. Бесспорно, вы мечтали о еде, о пире – это всецело ясно. Единственно попости­тесь один-одинешенек день, и вам это будет грезиться всю ночь… Что случилось? Вы отбросили реальное, однако все ваше существо хочет его. Если вы отбросили реальное, то единственное, что остается, – найти ему замену, нереальное. О чем бы вы ни мечтали, проверьте: сама эта греза говорит о том, что вы упустили реальность. У человека, живущего в реальности, мечты исчезают. Ему не о чем помешивать, ему нечего видать в снах. Когда он отправляется дрыхать, он оканчивает дневную работу. Он оканчивает, и ничто не переходит в его сны.
Зигмунд Фрейд, Юнг, Адлер – все эти люд работали над сновидениями. Им следовало бы заглянуть в бытие хотя бы одного человека, у которого исчезли сновидения, это дало бы им ключ к пониманию проблемы. Однако эти публика настолько же глупы, точно и остальные. Вы не можете себе представить, что Фрейд боялся приведений. Вы столь не боитесь их.
Юнг был исключен из психоаналитического движения по той немудрящий причине, что он верил в приведения. Как-то, когда Зигмунд Фрейд и Юнг сидели в гостиной у Фрейда, Юнг начал заявлять о приведениях. Он отчаянно интересовался приве­дениями. И точно один когда он начал изрекать о приведениях, в шкафу раздался здоровый взрыв. Фрейд упал со стула и сказал: «Я говорил вам полным-полно один: упомяните о дьяволе, и он тут чисто тут, – а вы не слушаете». Даже Юнг был потрясен. Они открыли шкаф; там ничего не было. Откуда взялся этот звук, точно будто взорвалась бомба? Он закрыл шкаф и опять сел. Они сызнова начали толковать о приведениях, ведь ровно можно остано­змеиться после такого переживания? И еще последовал взрыв! Это был каюк. После этого Фрейд отродясь не виделся с Юнгом.
Фрейд столь сильно боялся смерти, что с ним невозможно было изъясняться об этом. Его учеников предупреждали, особливо новеньких, ввек не упоминать слово «конец». Двукратно случалось настолько, что публика упоминали что-то, связанное со смертью, и он падал в припадке, терял рассудок. Он этак сильно боялся смерти, что даже слова «конец» было довольно для того, дабы он потерял разум. И эти народ создали психо­рассмотрение, это ваши великие ученые в области ума.
Юнг боялся мертвых тел. И это природный закон: то, чего вы боитесь, тем вы и восхищаетесь. Почему он хотел отправиться в Египет посмотреть на древние мумии, эти мертвые тела, хранившиеся в пирамидах, а нынче находящи­еся в египетском музее. Навалом один он хотел отправиться. Заказывались билеты, часом он добирался до аэропорта, однако начинал волноваться, этак психовать, таково трястись, что возвращался назад – прерывал странствие. Он сроду столь и не смог добраться до Египта. Он предпринял дюжину попыток и всякий один начинал волноваться. Сама размышление заприметить мертвое тело возрастом три, четыре, пять тысяч лет выводила его из нормы.
[newpage]
Эти публика не знали ни одного человека, у которого исчезли сновидения. Примерно, я не могу зреть сны, даже если захочу; это невозможно. Я пытался, однако у меня не получалось. Я пытался немало один, придумывал их, ведь дудки книг, где говорилось бы о том, ровно создать сновидение, почему я придумывал их по-своему. Я отправляюсь кемарить, думая о чем-нибудь, представляя что-нибудь в зрительных образах, столь дабы это осталось во сне и стало бы сновидением. Однако когда наступает греза, эти зрительные образы исчезают. Греза уплетать, однако того, что я представлял себе, дудки.
Если вы живете реальной жизнью подлинно, чистосердечно, полно, сновидения прекращаются. Если вы любите, вы никог­безусловно не подумаете о молитве, поскольку знаете реальное – зачем же вам вытекать за нереальным, за псевдо? А все эти религии знали единственно одно: прекратите реальное, вам нужно вытекать за нереальным.
Пятое, что я хотел бы промолвить вам: живите от мгновения к мгновению – в всякий момент умирайте для прошлого. С ним покончено. Не нужно даже помечать, хорошим оно было или плохим. Нужно знать токмо одно: с ним покончено, его больше нету. Его больше не будет… ушло и ушло навек; зачем нынче на него зазря издерживать эпоха?
Ввек не думайте о прошлом, поскольку вы растрачи­ваете нынешнее, которое является единственной реальной вещью в ваших руках. И вовеки не думайте о будущем, поскольку никто не знает, что будет завтра, словно будет завтра, словно все повернется, где вы приземлитесь, – вы не можете себе представить этого.
Думаете ли вы о том, что случится с нашей коммуной? Думали ли вы когда, что мы осядем в Орегоне, в Америке? Мне будто, что вряд ли кто-либо даже в сновидениях, в мечтах, в галлюцинациях думал об Орегоне. Однако мы приземлились тут. Этак случается всякий день. Вы не замечаете этого: вчера вы безрезультатно тратили минута, думая о сегодняшнем дне, а он повернулся не по вашим мыслям и планам, и ныне вы волнуетесь, зачем попусту тратили час, – и опять-таки вы тратите его понапрасну.
Оставайтесь в мгновении, истинно в мгновении, предель­однако тут и сейчас, ровно если бы не было вчера и не будет завтра, – единственно тогда вы сможете быть всецело тут и сейчас.
И эта полнота пребывания в настоящем соединяет вас с существованием, поскольку существование не знает прошло­го, не знает будущего. Оно век тут и сейчас.
Существование знает всего-навсего одно час – сегодня. Стиль образует три времени и создает в вашем уме три тысячи напряженных состояний.
Существование знает токмо одно час, и оно – настоя­щее, и оно – совершенно не напряженное состояние, оно – предель­ное расслабление.
Когда вы всецело тут, вчера не тянет вас назад, завтра не тянет вас куда-то еще, вы целиком расслаблены.
Для меня быть в мгновении – это медитация, предельное пребывание в мгновении. И тогда все этак прекрасно, столь благоуханно, этак свежо. Ничто не стареет. Ничто никуда не идет.
Это мы приходим и уходим; существование остается, словно оно жрать. Это не эпоха проходит, это мы приходим и уходим. Однако вот заблуждение: вместо того, дабы приметить, что это мы проходим, мы создали великое изобретение, часы, – и ныне момент проходит.
Всего подумайте, если бы на Земле не было человека, проходило бы времена? Вещи еще трескать, океан еще набегает на берег, разбивая свои волны о скалы. Солнце всходит, солнце садится, однако дудки утра, нету вечера. Дудки времени чисто такового. Пора – это изобретение ума, в своей основе часы существует всего-навсего тогда, когда поглощать вчера и завтра; сегодняшнее момент – это не доля времени.
Когда вы попросту тут, попросту сейчас, времени нету. Вы дышите, вы живете, вы чувствуете, вы открыты для итого, что происходит округ.
Вы религиозны, когда каждое ваше минутка становится медитацией.
Вот эти пять просьб к вам.